Все оттенки Тьмы

В приведенном ниже тексте содержится перевод первой части Пролога из Dark Ages: Fae за авторством Эльринг.

Деревня Хаданов Ручей оставалась безмолвной даже тогда, когда мы приблизились к ней – шагая при свете серпа луны на небе. Это скопление домов с пристройками, тесно стоявшими друг к другу, казалось нежилыми: их ставни были плотно закрыты от вторжения ветра, а двери перекрывал засов, оберегая от проникновения ночных существ. Хотя Городской тракт, весь изрезанный колеями и испещренный следами от проезжавших всадников и телег, бежал прямо через центр крошечного селения, никто не останавливался здесь, и потому деревня пребывала в ужасающе ветхом состоянии. Тут не было ничего, на что можно было посмотреть, даже постоялого двора – чтоб предложить удобное место и кружку подогретого вина усталому путнику. Городок казался мертвым, но Гарэйн (Garain) все равно выбрал его, оставшись безразличным к этому, и ничего из того, что я мог бы сказать, не смогло поколебать его решимость, когда он, целеустремленно и не сказав ни слова, зашагал к деревне. Пара лошадей в ближайшей конюшне нервно заржали, когда мы проходили мимо, но никто не вышел, чтобы успокоить их.
Я должен был попытаться еще раз. Даже зная, что это не принесет пользу, я все равно должен был сделать это.
- Гарэйн,- начал я, понизив голос, чтобы не разбудить крестьян и их добрых женушек. Его челюсти плотно сжались при звуке моего голоса, а бледная кожа ярко сверкнула в пронзительном свете луны, точно полированный мрамор. Тогда я поднял руки в умиротворяющем жесте и заставил шептаться крону над моей головой. Я повторил его имя, используя убаюкивающую монотонность собственного голоса, которую часто применял, чтобы успокоить лесных существ, когда они приходили к моей роще. И, вопреки его желанию, ноги Гарэйна остановились. Однако он отказался повернуться ко мне или взглянуть мне в глаза.
- Я сделаю это, Тьювлис (Thewlis),- просто сказал он, и, как всегда, красоты его голоса было достаточно, чтоб слезы сами навернулись на глаза. Они стекали по моим щекам, увлажняя их соком, но я не обращал на это внимания. Гарэйн и я были неизменными спутниками с дней нашего Воспитания. И, хотя с тех пор я так и не смог привыкнуть к голосу Приносящего Слезы (Tear-Bringer’s), я научился мириться с этим.
Но я не отступил, о чем вспоминаю с изумлением. Нам, ивам, не известно упрямство. Эта черта лучше подошла бы для описания дуба или кого-то из вечнозеленых. Я верю, что это - испытание силе моих чувств. Я не отступил вопреки сопротивлению, которое оказывал перворожденный..
- Люсель (Lyselle) была обманута,- возразил я за ним.- Бефет (Bepheth) лгал ей.
- Люсель ушла,- резко ответил Гарэйн, и опустил взгляд на сверток, который прижимал к себе.
- Да, Гарэйн, я знаю,- произнес я, положив руку ему на плечо. Он носил доспех, который я сделал ему из собственных ветвей. И я все еще по-прежнему мог ощутить волшебство, то самое, что я заключил в плетение лесного покрова доспеха, созданного для защиты перворожденного.
- Она ушла, и никакое возмездие Бефету или его роду не вернет нам ее.
- Никто не будет прощен,- в голосе Гарэйна была сама смерть, зима – холодные дни без истинного света.- Я не могу поднять оружие против Бефета, а этот трус не будет сражаться со мной. У меня нет другого выбора, но это…
- Но перемирию скоро конец.
- Тьювлис, мне наплевать!- этой простой фразой Гарэйн мог заставить рыдать даже камень. Рассерженный этим, тусклый свет пропал вокруг него, оставив нас троих в тенях. Руки Гарэйна продолжали сжиматься вокруг свертка, и я понимал, что зашел слишком далеко. Однако я не отступил. Я не мог даже сказать, почему это сделал, но было очевидным, что я не смог бы выиграть спор единственным возможным аргументом. Единственное объяснение, которое я смог найти, - это страх перед людьми и тем, что они могли сделать феерожденному который, как ни странно, доминировал над боязнью норова моего друга.
- Это не справедливо, Гарэйн.
Он взглянул на меня, задерживая взгляд на томительное мгновение, после чего отвел его в сторону и повернулся ко мне спиной. Безмолвный и мрачный, Гарэйн зашагал к одному из домов, тому, что стоял позади дороги, как будто желая найти уединение, пусть даже в такой малости. Маленькие глиняные крынки, полные свежих сливок, стояли на пороге того дома, но во всем остальном он, казалось, ничем не отличалось от любого другого человеческого жилья, которое мы уже прошли. Я наблюдал за Гарэйном и чувствовал себя в этот момент странно маленьким и пугающе одиноким. Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что Эльзабет (Elsabet) подкралась ко мне сзади, и ее маленькая ладошка скользнула к моей руке и сжала ее – желая утешить. Я ощутил, как скрипнула моя кора в ответ на ее прикосновение, и как вслед за ней хрустнули ветки, но, тем не менее, с радостью принял то утешение, которое она хотела предложить мне. Я просто хотел его принять...
Эльзабет повернулась, ее глаза встретились с моими, блеснув желтым в темноте, что придавало ее взгляду почти жестокое выражение, резко контрастировавшее с ласковой успокаивающей улыбкой на губах.
- Все будет хорошо,- прошептала она.- Помни, я знаю это.
Но Эльзабет не дала мне возможности ответить. Взгляд ее желтых глаз упал на крынки, полные сливок, стоявшие на пороге. Эльзабет приблизилась, едва не курлыкая от радости, присела перед посудиной, и, схватив ее, с жадностью осушила. Гарэйн остановился в шаге от порога, окинув взглядом ее тощую фигуру. Эльзабет предложила крынку и ему, но Гарэйн проигнорировал такое приглашение. К ее чести, Эльзабет не приняла ничего на свой счет, но вместе с тем, всегда принимала свою судьбу. Однажды – подумалось мне – то же самое кто-то сможет сказать и про меня.
Гарэйн положил руку на дверь и толкнул ее, но та не поддалась. Ничего удивительно, большинство смертных так боятся темноты, что я представлял себе, как они спят, укрывшись одеялами с головой, чтоб защититься от какой-либо силы, притаившейся вокруг. Гарэйн стиснул челюсти и мельком взглянул на Эльзабет. Та улыбнулась, не обращая внимания на сливки, капавшие с ее зубов, и протянула руку – погладила дверь, как если бы ласкала кошку. С той стороны раздался звук отодвигаемого деревянного бруса, и дверь качнулась, бесшумно отворившись.
Гарэйн все еще колебался, то ли из внезапного нежелания довести свое дело до конца, то ли от отвращения к тому, что собирался сделать. Ни один из нас никогда не проводил много времени среди смертных, мы всегда, когда это было возможно, держались под покровом Туманов, уходя в них при малейшей на то возможности. А сейчас мы собирались войти в дом смертной семьи, а ведь они всегда были убогими, хныкающими маленькими созданиями. Но Эльзабет хорошо помнила время, потраченное ею, пока она жила в деревне смертных, и потому она резво скакнула в приоткрытую дверь и лишь тогда обернулась к нам, а ее глаза светились в темноте подобно гнилушкам. Гарэйн последовал за ней, и через мгновение раздумий – пока я еще подумывал о стоящей причине повернуть назад – тоже проследовал за ним.
Мы прошли, удостоив смертных лишь мельком брошенными взглядами. Женщина ворочалась во сне и что-то бормотала, обращаясь к простой деревянной люльке, поставленной рядом с ее постелью. Я бросил взгляд на человеческого младенца, что мирно спал в колыбели, и пытался побороть отвращение, возникшее внутри меня.
- Мы не можем сделать этого,- прошипел я сквозь стиснутые зубы. - Вы не можете оставить ее здесь. Девочка - одна из нас, и она не должна расплачиваться за деяния своего отца.
- Это - единственный способ,- ответил Гарэйн. Он взглянул на лицо маленькой дочери своего врага, которую укачивал на руках.- Я не могу оставить ее себе, и не собираюсь возвращать. Эльзабет, если вы позволите…
Он указал на колыбель с детенышем внутри. Эльзабет стремительно припала на колени и рывком вытащила младенца из люльки. Дитя издало приглушенный крик, прежде чем желтые глаза феи поймали взгляд младенца и удержали его, заставив замереть. Смертная женщина перевернулась во сне – она была способна услышать хныканье младенца, даже если не могла подслушать разговор. Подменыша перенесли, завернули в шерстяное одеяло, что было на ребенке, и в довершении поменяли одежды - на шелковые пеленки, которые я принес с собой, вопреки своему решению. Гарэйн закутал дочь врага в грубое шерстяное одеяло и положил ее в колыбель, после чего поспешно развернулся, намереваясь удалиться прочь. Эльзабет так же повернулась, неся ребенка смертной на руках, и Гарэйн последовал за ней настолько быстро, как он только мог, без сомнения, страстно желая покинуть это место. Но я не хотел уходить. Мне хотелось остаться, присмотреть за дочерью Бефета и удостоверится, что от рук этих необразованных, низких существ ей не будет никакого вреда. Бефет был врагом Гарэйна и, следовательно, моим врагом, но его дочь была феей, слишком юной, чтоб быть заинтересованной в войне между Дворами. Я хотел бы забрать ее, воспитать самостоятельно, но что я могу знать о воспитании детей? Могу ли обучить дитя, даже перворожденное, глотку солнечной пищи? Могу ли научить радости от пития воды от корней?..
Я не могу, и твердо знаю это, и мне ненавистно мое благородство, заставившее меня оставить колыбель и последовать за остальными. Я не хотел ничего большего в этот момент, чем быть Благословляющим при Зимнем Дворе – тогда благородство бы ничего не значило для меня, и я смог бы убить дитя, но не оставлять ее здесь. Однако я совершенно точно знал, что Зимний Народ никогда не примет меня. Ивы ведь плачут.
Когда я вышел из дома на дорогу, Эльзабет танцевала поперек грязного тракта, с ничего не понимающим младенцем, прижатым к груди. Я почувствовал, что помимо воли улыбаюсь, глядя на это, но тут же рассердился на себя. Она давно хотела воспитать ребенка, однако не хотела отношений со смертными, хотя сама была воспитана ими. Эльзабет остановилась лицом ко мне, тяжело дыша и смеясь.
- Ей нужно имя, не придумаешь ли его, Тьювлис?- сказала она.
Я кивнул, хоть у меня и не было никаких предложений.
Эльзабет повернулась к Гарэйну.
- Сир,- уважительно обратилась она,- каково имя ребенка?
- Меня не заботит,- резко ответил он,- этот ребенок твой, делай с ним что хочешь. Я Благословлю ее, как я и обещал, когда на то придет время. Но до того, я не желаю иметь дела с этим.
Он развернулся и пошел по дороге прочь, оставив нас и так ни разу и не оглянувшись.
- Я тогда назову ее Присциллой (Priscilla). Я всегда считала, что это прекрасное имя, не так ли, Тьювлис?
Она улыбнулась, с такой искренней радостью, что у меня не было выбора, кроме как присоединиться. Но даже будучи настолько разгневанным и разочарованным как тогда, я все же не смог переступить через себя и нарушить момент ее радости. Потому я просто стоял рядом с ней, пока она взволнованно щебетала. Кроме того, я не спускал взгляда со спины Гарэйна, размышляя над тем, как много слез Приносящий Слезы сам пролил в горе по своей умершей любви, в ярости на своих врагов.
Я не разговаривал с Гарэйном после того, как мы вернулись к его замку. Я пытался разыскать его в надежде, что смогу найти правильные слова, могущие повлиять на его мысли, но он избегал меня. В итоге, я застал его врасплох одним вечером, когда он сидел у огня в своей комнате, сведя пальцы, и пристально смотрел в огонь.
- Нам необходимо поговорить,- решительно сказал я.
Он кивнул.
- Похоже, ты не понял, почему я сделал этот выбор,- отважился сказать Гарэйн.
Я попытался сдержать слезы, но потерпел неудачу. Он вежливо не замечал этого. Я сел напротив него, но как можно дальше от огня, насколько это было возможным, всегда проявляя осмотрительность, чтоб не подпалить мои листья.
- Нет.
Он не сказал ничего.
- Я понимаю, ты ненавидишь Бефета. Я понимаю, что он сделал тебе и Люсель. Я понимаю, почему ты ищешь другие способы, могущие исполнить твою месть, но карать ребенка…
- Моя месть затронет отца, но не дитя.
В ответ я лишь растерянно моргнул.
- Я не понимаю.
- Нет,- произнес он нежно,- Конечно, не понимаешь. Позволь мне объяснить, старый друг. Клятва Мира завершится скоро, и это ни для кого не тайна. Но я был бы наивен, полагая, что такое событие пройдет мирно. Ветер принес мне запах грядущего сражения, и я боюсь, что мы скоро в него ввяжемся.
- Я знаю все это,- откликнулся нетерпеливо я и смахнул слезы со щек, сбрасывая с себя и чары его голоса. - Но как это касается дочери Бефета?
- Я возьму ее себе обратно, когда она станет достаточно взрослой, чтобы понимать и чтобы сражаться. Эльзабет, она обучит Присциллу с колыбели. Когда Клятва Мира падет, мы будем иметь двух подменышей, способных идти среди людей. Столь же умелых, как и любой из проклятого Осеннего рода, однако при этом – благословленный нами. Выбор очевиден, и ты можешь убедиться в этом уже сейчас.
- Но…
- И Бефет будет видеть, что его дочь стоит под Весенним стягом,- резко произнес Гарэйн.- Нашим стягом.
Я медленно кивнул. История обладания еще двумя подменышами для Гарэйна была удобным предлогом, чтобы не говорить правды... Все, что имело значение в данном случае, - лицо Бефета в тот момент, когда он узнает, что его перворожденная дочь не только подменыш, но и что Гарэйн повелевает ею. Я попытался представить будущее чувство, но ивы не просят отомстить животным, что ели их листья, или птицам, за то, что вили гнезда на их ветвях. Я тщательно обдумал все, что я мог сказать, чтобы Гарэйн чувствовал себя лучше, сделав такой выбор - или хотя бы помочь понять ему, что он наделал.
- Я могу, по крайней мере, присматривать за ребенком? Могу я просить позволения сделать это и заботиться о ее безопасности, пока вы не придете заявить на нее свои права? По меньшей мере, позвольте мне это. Иначе она останется там в одиночестве с этими…
Я умолк, не желая договаривать. Сказать об этом – как будто сделать это реальностью.
Он кивнул с явной неохотой, и я покинул покои прежде, чем он успел бы изменить свое решение. Я вернулся к ней этой ночью и ночью после этого. Но потом, к моему стыду, меня поглотило другое дело, проходящее в моей роще, и происшествия в замке, так что какое-то время я не смог навестить дочь Бефета.
Когда я, в конце концов, вернулся, она уже ходила. Смертные, которых Гарэйн выбрал присматривать за ней, назвали ее Бриджет (Bridget), и эта малышка была любопытной девчушкой, всегда создававшей проблемы. Я наблюдал за ней из леса, за тем, как она бежала к лошадям, когда их никто не кормил, а в тот момент, когда смертная женщина отворачивалась, – плескалась в воде и создавала хаос вокруг себя на грязной дороге. Тогда я смеялся, глядя на нее. Люди – занимательнейшие существа.
Заставляющие полюбить себя, если говорить начистоту.